На холодном ветру…
К 135-летию со дня рождения Осипа Мандельштама
«Мы не летаем,
мы поднимаемся только на те башни,
которые сами можем построить»…
Осип Мандельштам — один из крупнеших поэтов Серебряного века.
Будущий поэт родился 15 января 1891 года на западном островке огромной Российской империи — в Варшаве.
Детство и юность Осипа Мандельштама прошли в Петербурге, где он учился в Тенишевском училище, — одном из самых престижных учебных заведений столицы, затем несколько лет провел в Европе: в Париже посещал лекции по словесности в Сорбоне, два семестра проучился в Гейдельбергском университете, жил в Швейцарии и Италии.
Почти все, кто описывал внешность Осипа Мандельштама, отмечали в его облике что-то птичье. Одни сравнивали его с воробышком, другие писали, что он был похож на певчую божью птаху. В любом случае, портрет получался далёким от монументальности: забавный маленький человек, в клетчатом костюме, с величавой головой, которую он любил откидывать назад… Не только в его облике, но и манере читать стихи нараспев, появлялась своеобразная «щегловитость», о которой и сам Мандельштам писал:
Мой щегол, я голову закину —
Поглядим на мир вдвоём:
Зимний день, колючий, как мякина,
Так ли жёстк в зрачке твоём?
Хвостик лодкой, перья чёрно-жёлты,
Ниже клюва в краску влит,
Сознаёшь ли — до чего щегол ты,
До чего ты щегловит?
Его неприкаянность, бездомность, птичья неприспособленность к приземленной жизни бросались в глаза почти всем. При этом, поэт не был адаптирован к быту, к оседлой жизни. Понятие дома, дома-крепости, очень важное, например, в литературном мире М.Булгакова, не было значимым для Мандельштама. Для него дом — весь мир, и в то же время в этом мире он — бездомный. У Мандельштама, в годы гражданской войны ездившего в набитых солдатами поездах с корзинкой, запертой на замок, только однажды и очень кратко была своя квартира на пятом этаже ныне несуществующего дома, из которой его увезли на Лубянку, а в остальном он был житель съёмных углов и трущоб. И сознание собственного выбора, осознание трагизма своей судьбы, почти всегда придавали величественный пафос его стихам:
…Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей:
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
Жаркой шубы сибирских степей…
Уведи меня в ночь, где течёт Енисей
И сосна до звезды достаёт,
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьёт.
По воспоминаниям Анны Ахматовой: «Мандельштам был блестящим собеседником. В беседе был учтив, находчив и бесконечно разнообразен. С необычайной лёгкостью выучивал языки. «Божественную комедию» читал страницами наизусть на итальянском языке». А его познания в музыке, античности и архитектуре завораживали».
Я не увижу знаменитой «Федры»
В старинном многоярусном театре,
С прокопченной высокой галереи,
При свете оплывающих свечей.
И, равнодушен к суете актёров,
Сбирающих рукоплесканий жатву,
Я не услышу, обращенный к рампе,
Двойною рифмой оперенный стих:
— Как эти покрывала мне постылы…
Есть мнение, что читать Мандельштама чрезвычайно сложно. Парадоксально, так как он использует чистый и понятный язык — без нагромождений, штампов и лишних слов. И одновременно сложно, потому что поэт пишет на языке культуры: с огромным количеством отсылок на литературу, музыку, архитектуру и историю.
Звук в лирике Мандельштама — и яркий образ, и художественное средство. Но все эти приемы были тесно связаны со смысловой частью, поэтому все его стихотворения наполнены лёгкостью и невесомостью.
Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза, —
Огромная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.
Вся комната напоена
Истомой — сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.
Немного красного вина,
Немного солнечного мая —
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна…
Октябрьский переворот он воспринял как всякий российский интеллигент, оставшийся на родине, чтобы разделить с ней всё — радость, горе, чтобы литературным инструментом своего искусства помочь разьяренному веку обрести гармонию и лад.
Но так и не смог приспособиться к существующему порядку.
Он прожил сорок восемь неполных лет и за эти годы сменил десятки мест обитания. В Воронеже за три года ссылки сменил семь адресов. В Москве — до двадцати. В Санкт-Петербурге и Ленинграде поэт жил на Литейном, 15 и 49; на Офицерской, 17; Николаевской, 66; на Сергиевской, 60; Загородном, 14 и 70…
Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,
До прожилок, до детских припухлых желез.
Ты вернулся сюда, — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.
Узнавай же скорее декабрьский денёк,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.
Петербург, я ещё не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.
Петербург, у меня ещё есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.
Я на лестнице чёрной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок.
И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.
В Ленинград Осип Эмильевич Мандельштам не вернулся. Но вернулась его поэзия — ясная, тонкая, философичная, полная ярких образов и изысканных метафора. В ней и сегодня звучит его живой голос…
